«И моя душа — женщина перед Тобой;

Моя душа перед Тобой как Руфь.

Снохою Ноэмини Ты бы мог

признать её…»

 Такими словами Райнер Рильке воспевает душу в своём «Часослове». Этот образ очень знаком западному христианскому читателю: любящая молодая женщина, дева (как Руфь), смиренно предлагающая свою любовь, или та, которая (как Суламифь в Песне Песней) горько оплакивает разлуку с возлюбленным, или все те бесчисленные женщины, которые считали себя «служанками Господа» и безоговорочно принимали все Его повеления…

Но как бы мусульманин отреагировал на стихи Рильке, изображающие душу в образе женщины, — смиренной и любящей? На самом деле, к удивлению, и, возможно, ужасу всех, кто видит в исламе исключительно патриархальную (мужскую) религию, наш гипотетический мусульманин высоко оценил бы поэтический образ Рильке. Более того, если бы такой последователь Пророка Мухаммада был хотя бы немного знаком с литературой на исламских языках, эти строки немедленно вызвали бы у него поток ассоциаций. Во-первых, ислам знает, что жизнь невозможна без полярности мужчины и женщины (ян и инь, как называет это Сатико Мурата в своей книге «Дао ислама»). Во-вторых, когда Коран (сура 2:187) говорит мужчине: «Ваши жёны — одеяние для вас, а вы — одеяние для них», феноменология религии интерпретирует это так, что одно начало всегда является альтер эго другого, просто потому, что одеяние (будучи частью или аспектом человека) часто используется pars pro toto (лат. «часть вместо целого») для представления личности в целом. Кроме того, суфизм, мистическое течение ислама, насквозь пронизан женскими элементами. Несомненно, образы, используемые преимущественно арабскими суфиями, построены по образцу классической любви к недостижимой женщине.

Популярная мусульманская традиция возводит идею о неполноценности женщины («неполноценной в разуме и религии», как говаривали средневековые христиане и исламские богословы) к роли Евы и тому, как это изображалось в «Сказаниях о пророках». Однако, эти концепции не имеют коранического обоснования.

И всё же мистики прекрасно знали, что женщина, идущая по пути Бога, была не женщиной, но «мужчиной», и именно так они описывали Рабию. Таким образом, когда в традиции раннего индийского ордена чиштия Фатима из Индарапата, женщина, отличавшаяся великой набожностью и высокими духовными дарованиями, описывалась как «мужчина, посланный на землю в облике женщины», мы имеем дело лишь с другим проявлением той же идеи.