«Великие писатели — это как раз те, кто обладает чувством этих «подземных слоёв», прежде всего Достоевский. Он раскрывает всё, что является глубоким и кажущимся мелочным; но это больше, чем мелочность, это трагическое измерение. Вот кто такие настоящие психологи. Я знаю многих людей, которые писали романы и потерпели неудачу — даже Элиаде написал множество романов и потерпел неудачу. Почему? Потому что они передают лишь явления поверхности, а не происхождение чувств. … Почему один человек является хорошим поэтом, а другой — нет? Хотя второй может быть более тонким? Почему его поэзия не выдерживает испытания временем? Потому что то, что составляет происхождение поступков, то, что является глубинным, не проходит через неё. Она может быть блестящей, замечательной, поэтичной, но не более того. Почему другой, обладающий меньшим талантом, оказывается большим поэтом? Почему один человек является гением, то есть чем-то большим, чем просто талант? Потому что ему удаётся передать нечто, что ускользает от нас и что ускользает даже от него самого. Поэтому это остаётся таинственным феноменом».

 «Я оставался совершенно неизвестным в течение тридцати лет, мои книги совсем не продавались. Я очень хорошо принимал это положение, и оно также соответствовало моему взгляду на вещи — вплоть до появления книг в мягкой обложке. Лично я выступаю за книги в мягкой обложке; это может показаться парадоксальным, но я считаю, что это единственный способ действительно достичь читателей, которые искренне вами интересуются. Дальше начинается механизм любой литературной карьеры; но единственные действительно важные годы — это годы анонимности. Быть неизвестным — это наслаждение; иногда в этом есть горечь, но это необычайное состояние. В течение многих лет меня представляли в салонах — потому что был период, когда я очень любил пить виски, а поскольку я не мог позволить себе его покупать, я ходил на приёмы, — и меня всегда представляли как друга Ионеско и Беккета. Но я прекрасно принимал такое положение. Почему бы и нет? Зачем быть известным?»

 «Строго говоря, это имеет не так уж много общего со стоиками, но ситуация была всё же той же самой, поскольку они также были последними язычниками перед распространением христианства. Я долго пытался понять, каким образом люди, которые не могли стать христианами и знали, что обречены, реагировали на определённые события. Мне кажется, что наша ситуация, наше положение немного напоминают положение людей той эпохи, с той, правда, разницей, что мы уже не можем ожидать появления никакой новой религии. Но если оставить это исключение в стороне, мы оказываемся в положении последних язычников. Мы видим, что стоим на грани потери всего, что, возможно, мы уже всё потеряли, что у нас не осталось даже тени надежды — даже представления о возможности надежды. В этом отношении наша судьба гораздо более трагична, гораздо более впечатляюща, более невыносима и именно поэтому более интересна. В нашей эпохе всё же есть нечто положительное: я нахожу её чрезвычайно интересной, почти слишком интересной. Таким образом, с одной стороны, можно быть несчастным оттого, что приходится жить в такую эпоху, но с другой — всё же удивительно присутствовать при приближении потопа. Мне действительно доставило бы огромное удовольствие быть современником потопа».