Чёран Э. Сумерки мыслей. — М.: Тотенбург, 2026. — 234 с. Перевод с румынского — Роман Гранин. Твёрдый переплёт.
Книга «Сумерки мыслей» (рум. Amurgul gândurilor) — пятая, заключительная в «румынском пятикнижии» Эмиля Чёрана (Emil Cioran; 1911–1995), написанная в Париже в 1940 году, накануне полного перехода мыслителя на французский язык. Название книги — оммаж «Сумеркам идолов» Ницше, — но если Ницше философствует молотом, то Чёран философствует кинжалом. Его орудие — не дистанция, а рана. Каждый афоризм — точнее, антиафоризм — не завершает смысл, а вскрывает его болезненную невозможность. Эта книга — не философский трактат в привычном смысле, она не выстраивает систему — она фиксирует внутренний распад сознания. Мысль у Чёрана становится не аргументом, а состоянием: бессонницей, лихорадкой, нервным напряжением. Стиль книги предельно фрагментарен и музыкален. Чёран мыслит не системой, а вспышками — как будто каждая фраза может оказаться последней. «Сумерки мыслей» — это философия предела, написанная человеком, который переживает сознание как рану и превращает мысль в кинжал, направленный прежде всего против самого себя («Я есмь рана и кинжал»). Чёран говорит о Боге как о немощном старце, о скуке — как об онтологическом откровении, о времени — как о демонической субстанции. Он цитирует мистиков, проклинает святых, тоскует по спасению и тут же выплевывает богохульство. Это негативная мистика человека, который утратил рай, но не утратил память о нем. Эта книга — черное зеркало, в котором каждый узнает не столько свое лицо, сколько свое одиночество. Для широкого круга интеллектуалов.
Существует некая всеобъемлющая усталость, в которой сливаются все повседневные усталости и которая без обходных путей ставит нас перед Абсолютом. Ты ходишь среди людей, обмениваешься улыбками или по привычке ищешь истины, а в душе опираешься на основания бытия. Ты вынужден: тебя к ним толкает. Ты лежишь — по своей воле или против неё — в самых нижних слоях существования. Жизнь тогда — в драматизме каждого мгновения — кажется тебе грезой, которую ты ткешь из видений Абсолюта, призраком твоего отчуждения от всего. Скользя по наклону бесконечных смыслов, ты всё ещё должен держаться за мир смутными инстинктами, так ты чувствуешь, что противоречие твоей судьбы мучительнее, чем наступление весны на сельском кладбище.
Лишь постольку, поскольку ты страдаешь, имеешь право нападать на Иисуса; так же как нельзя по-настоящему быть против религии, если сам не религиозен. Извне никакая критика ничего не доказывает и никого не затрагивает. Когда атакуешь изнутри позиции — собственной позиции, — ты стреляешь не в противника, а в самого себя. Подлинная критика — это само-пытка. Всё остальное — игра.
Прилипшие к непосредственному, люди дышат через пошлость. О чём можно с ними говорить, кроме как о людях? И ещё — о происшествиях, предметах и заботах. Никогда — об идеях. А ведь только понятие не бывает пошлым. Благородство абстракции им неведомо, ибо, скупясь на свои силы, они не способны тратить энергию на питание того, чего нет: идеи. Пошлость — это отсутствие абстракции.
Бесплатная отправка по России
Отправляем книги 3 раза в неделю
