«Клятва жизни: никогда я тебя не предам; хотя предавал тебя и буду предавать на каждом шагу; когда ты ушла, я не мог тебя забыть; я проклинал тебя, чтобы разгневать тебя; я отвергал тебя, чтобы ты изменилась; я звал тебя — ты не пришла; я кричал — ты не улыбнулась мне; я был печален — ты не утешила меня. Я плакал — ты не смягчила моих слез. Ты стала пустыней моей мольбы, могилой моего гласа. Ты стала тишиной для моих мучений и пустошью моего одиночества. Я убил в сознании первое мгновение жизни и поразил молнией твои истоки. Я желал яда твоим корням, засухи — плодам, сухости — цветам, и иссякания твоих источников — таково было желание моей души. Но благодарна тебе моя душа за ту улыбку, которую видел лишь я и никто другой; благодарен за ту встречу, никому не ведомую; эта встреча не забывается, но с сокровенной верой в тебя звучит в безмолвии, озеленяет пустоши, смягчает слезы и озаряет безмятежностью одиночества. Клянусь тебе, что ты никогда не узнаешь моего великого предательства. Клянусь всем, что может быть самым святым — твоей улыбкой, — что я не расстанусь с тобой».

 «Черные стены в северном городе, закопченные и высокие. Туман, дождь и печаль. В зловещих и поразительных диссонансах старая шарманка выводит старые мелодии. И звуки, кажется, отделяются от закопченных и высоких стен, чтобы встретиться, как в акустическом фокусе, в твоей собственной душе. И, во власти этих диссонансов ржавой шарманки, ты произносишь свою траурную речь на собственных похоронах».

 «Если бы все люди, для которых жизнь — потерянное благо, научились меньше губить свою смерть, мир стал бы симфонией жертв. Тогда через смерть жизнь обрела бы характер торжественной серьезности, и от избытка отречения и жертвы возжелала бы чистоты, к которой устремлено столько отчаянных порывов. Всякая жертва — это протест против отсутствия чистоты в жизни. Потому мы и можем быть творцами только через жертву. От отречения — к героизму!»