Чёран Э. Чёрный дневник. Том 4. (1970–1972). — М.: Тотенбург, 2026. — 350 с. Перевод с французского — Роман Гранин. Твёрдый переплёт.
Четвертый, заключительный том «Черного дневника» Эмиля Чёрана охватывает записи 1970–1972 годов. Это период подведения предварительных итогов жизни и творчества, навеянных шестидесятилетним юбилеем. Семидесятые годы открываются для Чёрана чередой утрат: самоубийство (утопился в Сене) Пауля Целана, «обаятельного и невыносимого человека», заставляет его вновь задуматься о «мудром решении» тех, кто осмеливается перейти грань. На фоне физического угасания и «медленной деградации органов» Чёран предпринимает мучительную правку переиздания своей юношеской румынской книги «Слезы и святые» — встреча с собственным прошлым оказывается «пыткой», из которой, впрочем, рождается примирение с тем, кем он был когда-то. Центральной навязчивой идеей этого периода становится трагедия рождения — тема, которая выльется в книгу «О злополучии появления на свет» (1973). Чёран все чаще говорит об отказе от стиля и литературы как таковой («я перестал быть писателем. Тем лучше»), полемизируя с культом языкового совершенства, воплощенным в фигуре Поля Валери, которому в 1970 году он посвятил отдельное эссе «Валери перед лицом своих идолов». Это время, когда Чёран окончательно утверждается в статусе «экспата» — человека вне времени, вне нации, вне литературы, находящего странное утешение в парижской хандре и парадоксальной безмерности собственного ничто. В Приложении к данному тому помещены два фрагмента дневников разных лет Чёрана, не включенных Симоной Буэ в основной корпус Дневника.
«Пауль Целан бросился в Сену. Его тело нашли в прошлый понедельник. Этот обаятельный и невыносимый человек, свирепый с приступами нежности, который мне нравился и которого я избегал из страха ранить, ибо всё его ранило. Всякий раз, когда я встречал его, я был настороже и следил за собой до того, что через полчаса был измотан. […] Думал о мудром решении Целана. (Целан дошёл до конца, он исчерпал свои возможности сопротивляться разрушению. В определённом смысле его существование не имеет ничего фрагментарного или неудавшегося: он полностью реализовал себя. Как поэт, он не мог идти дальше; в последних стихотворениях он балансировал на грани Wortspielerei [нем. каламбур]. Я не знаю смерти более трагической и менее печальной)» (11 мая 1970).
«Прогулка в Оффранвиле. Именно здесь, летом 1947 года, я решил порвать с румынским. Я переводил там Малларме, помню; в какой-то момент я осознал полную абсурдность и бесполезность моего предприятия. Моя родина перестала существовать, мой язык — тоже... К чему продолжать писать на языке, доступном ничтожному числу соотечественников, в действительности — от силы двум десяткам? Я решил немедленно покончить с этим и посвятить себя французскому. Два года спустя трактат «О разложении основ» был закончен — ценой немалых усилий» (30 июля 1970).
«В ранней молодости меня мучило и унижало то, что я принадлежу к нации без миссии, без судьбы, обреченной играть ничтожную роль; сегодня я принимаю эту очевидность, не скажу с безразличием, но с минимумом горечи. Общение с моими соотечественниками в последние годы излечило меня от всех терзаний и лишило всех иллюзий. Повсеместная посредственность, за исключением двух-трех случаев. С таким человеческим материалом невозможно питать хоть какую-то безмерную надежду. А я по складу и вкусу всегда искал и ценил безмерность. Моя единственная константа: вкус к безмерности. Только вкус, а не страсть. Однако без него скука стерла бы меня в порошок (11 сентября 1970). До сих пор я был чужим во всех смыслах этого слова, то есть не-гражданином. Теперь я даже не определяю себя через противостояние этому миру. Я перестал играть какую-либо роль. В бытии я всего лишь бывший [человек]». (17 февраля 1972)
Бесплатная отправка по России
Отправляем книги 3 раза в неделю
